Лавка Деренкова помещалась в низенькой пристройке к дому
скопца-менялы; дверь из лавки вела в большую комнату, ее слабо освещало
окно во двор; за этой комнатой - продолжая ее - помещалась тесная кухня; за
кухней в темных сенях, между пристройкой и домом, в углу прятался чулан, и
в нем скрывалась злокозненная библиотека. Часть ее книг была переписана
пером в толстые тетради, - таковы были "Исторические письма" Лаврова, "Что
делать?" Чернышевского, некоторые статьи Писарева, "Царь-голод", "Хитрая
механика", - все эти рукописи были очень зачитаны, измяты.
Когда я впервые пришел в лавку, Деренков, занятый с покупателями,
кивнул мне на дверь в комнату; я вошел туда и вижу: в сумраке, в углу,
стоит на коленях, умиленно молясь, маленький старичок, похожий на портрет
Серафима Саровского. Что-то неладное, противоречивое почувствовал я, глядя
на старичка.
О Деренкове мне говорили, как о "народнике"; в моем представлении
народник - революционер, а революционер не должен веровать в бога, -
богомольный старичок показался мне лишним в этом доме.
Кончив молиться, он аккуратно пригладил белые волосы головы и бороды,
присмотрелся ко мне и сказал:
- Отец Андрея. А вы кто будете? Вот как? А я думал - переодетый
студент.
- Зачем же студенту переодеваться? - спросил я.
- Ну, да, - тихо отозвался старик, - ведь как ни переоденься - бог
узнает!
Он ушел в кухню, а я, сидя у окна, задумался и вдруг услыхал возглас:
- Вот он какой!
У косяка двери в кухню стояла девушка, одетая в белое; ее светлые
волосы были коротко острижены, на бледном, пухлом лице сияли, улыбаясь,
синие глаза. Она была очень похожа на ангела, как их изображают дешевые
олеографии.
- Отчего вы испугались? Разве я такая страшная? - говорила она тонким,
вздрагивающим голосом и осторожно, медленно подвигалась ко мне, держась за
стену, точно она шла не по твердому полу, а по зыбкому канату, натянутому в
воздухе. Это неумение ходить еще больше уподобляло ее существу иного мира.
Она вся вздрагивала, как будто в ноги ей впивались иглы, а стена жгла ее
детски пухлые руки. И пальцы рук были странно неподвижны.
Я стоял пред нею молча, испытывая чувство странного смятения и острой
жалости. Все необычно в этой темной комнате.
Девушка села на стул так осторожно, точно боялась, что стул улетит
из-под нее. Просто, как никто этого не делает, она рассказала мне, что
только пятый день начала ходить, а до того почти три месяца лежала в
постели - у нее отнялись руки и ноги.
- Это - нервная болезнь такая, - сказала она улыбаясь.
Помню, мне хотелось, чтобы ее состояние было объяснено как-то иначе;
нервная болезнь - это слишком просто для такой девушки и в такой странной
комнате, где все вещи робко прижались к стенам, а в углу, пред иконами
слишком ярко горит огонек лампады и по белой скатерти большого, обеденного
стола беспричинно ползает тень ее медных цепей.
|
