Он умер на пути в университет в вагоне трамвая.
Немало видел я таких великомучеников разума ради, - память о них
священна для меня.
Десятка два подобных людей собирались в квартире Деренкова; среди них
был даже японец, студент Духовной академии Пантелеймон Сато. Порою являлся
большой, широкогрудый человек, с густою окладистой бородищей и по-татарски
бритой головою. Он казался туго зашитым в серый казакин, глухо застегнутый
на крючки до подбородка. Обыкновенно он сидел где-нибудь в углу, покуривая
трубку и глядя на всех серыми, спокойно читающими глазами. Его взгляд часто
и пристально останавливался на моем лице, я чувствовал, что серьезный этот
человек мысленно взвешивает меня, и, почему-то, опасался его. Его
молчаливость удивляла меня, все вокруг говорили громко, много, решительно,
и чем более резко звучали слова, тем больше, конечно, они нравились мне, -
я очень долго не догадывался, как часто в резких словах прячутся мысли
жалкие и лицемерные. О чем молчит этот бородатый богатырь?
Его звали "Хохол" и, кажется, никто, кроме Андрея, не знал его имени.
Вскоре мне стало известно, что человек этот недавно вернулся из ссылки, из
Якутской области, где он прожил десять лет. Это усилило мой интерес к нему,
но не внушило мне смелости познакомиться с ним, хотя я не страдал ни
застенчивостью, ни робостью, а, напротив, болел каким-то тревожным
любопытством, жаждой все знать и как можно скорее. Это качество всю жизнь
мешало мне серьезно заняться чем-либо одним.
Когда говорили о народе, я с изумлением и недоверием к себе
чувствовал, что на эту тему не могу думать так, как думают эти люди. Для
них народ являлся воплощением мудрости, духовной красоты и добросердечия,
существом почти богоподобным и единосущным, вместилищем начал всего
прекрасного, справедливого, величественного. Я не знал такого народа. Я
видел - плотников, грузчиков, каменщиков; знал - Якова, Осипа, Григория; а
тут говорили именно о единосущном народе и ставили себя куда-то ниже его, в
зависимость от его воли. Мне же казалось, что именно эти люди воплощают в
себе красоту и силу мысли, в них сосредоточена и горит добрая,
человеколюбивая воля к жизни, к свободе строительства ее по каким-то новым
канонам человеколюбия.
Именно человеколюбия не наблюдал я в человечках, среди которых жил до
той поры, а здесь оно звучало в каждом слове, горело в каждом взгляде.
Освежающим дождем падали на сердце мое речи народопоклонников, и очень
помогла мне наивная литература о мрачном житии деревни, о
великомученике-мужике. Я почувствовал, что только очень крепко, очень
страстно любя человека, можно почерпнуть в этой любви необходимую силу для
того, чтоб найти и понять смысл жизни. Я перестал думать о себе и начал
внимательнее относиться к людям.
Андрей Деренков доверчиво сообщил мне, что скромные доходы его
торговли целиком идут на помощь людям, которые верят: "счастье народа -
прежде всего". Он вертелся среди них, точно искренно верующий дьячок за
архиерейской службой, не скрывая восторга пред бойкой мудростью книгочеев;
счастливо улыбаясь, засунув сухую руку за пазуху, дергая другою рукой во
все стороны мягкую бородку свою, он спрашивал меня:
- Хорошо? То-то же!
И когда против народников еретически возражал ветеринар Лавров, -
обладатель странного голоса, подобного гоготу гуся. - Деренков, испуганно
закрывая глаза, шептал:
- Какой смутьян!
|
