Его отношение к народникам было сродно моему, но отношение
студенчества к Деренкову казалось мне грубоватым и небрежным отношением
господ к работнику, трактирному лакею. Сам он этого не замечал. Часто,
проводив гостей, он оставлял меня ночевать; мы чистили комнату и потом,
лежа на полу, на войлоках, долго дружеским шопотом беседовали во тьме, едва
освещенной огоньком лампады. С тихой радостью верующего он говорил мне:
- Накопятся сотни, тысячи таких хороших людей, займут в России все
видные места и сразу переменят всю жизнь.
Он был лет на десять старше меня, и я видел, что рыжеволосая Настя
очень нравится ему, он старался не смотреть в ее задорные глаза, при людях
говорил с нею суховато, командующим голосом хозяина, но провожал ее
тоскующим взглядом, а говоря наедине с нею, смущенно и робко улыбался,
дергая бородку.
Его маленькая сестренка наблюдала словесные битвы тоже из уголка;
детское лицо ее смешно надувалось напряжением внимания, глаза широко
открывались, а когда звучали особенно резкие слова, - она шумно вздыхала,
точно на нее брызнули ледяной водой. Около нее солидным петухом расхаживал
рыжеватый медик, он говорил с нею таинственным полушопотом и внушительно
хмурил брови. Все это было удивительно интересно.
Но - наступила осень, жизнь без постоянной работы стала невозможна для
меня. Увлеченный всем, что творилось вокруг, я работал все меньше и питался
чужим хлебом, а он всегда очень туго идет в горло. Нужно было искать на
зиму "место", и я нашел его в крендельной пекарне Василия Семенова.
Этот период жизни очерчен мною в рассказах: "Хозяин", "Коновалов",
"Двадцать шесть и одна". Тяжелое время! Однако - поучительное.
Тяжело было физически, еще тяжелее - морально.
Когда я опустился в подвал мастерской, между мною и людьми, видеть и
слушать которых стало уже необходимо для меня, выросла "стена забвения".
Никто из них не ходил ко мне в мастерскую, а я, работая четырнадцать часов
в сутки, не мог ходить к Деренкову в будни, в праздничные же дни или спал,
или же оставался с товарищами по работе. Часть их с первых же дней стала
смотреть на меня как на забавного шута, некоторые отнеслись с наивной
любовью детей к человеку, который умеет рассказывать интересные сказки.
Чорт знает, что я говорил этим людям, но, разумеется, все, что могло
внушить им надежду на возможность иной, более легкой и осмысленной жизни.
Иногда это удавалось мне, и, видя как опухшие лица освещаются человеческой
печалью, а глаза вспыхивают обидой и гневом, - я чувствовал себя празднично
и с гордостью думал, что "работаю в народе", "просвещаю" его.
Но, разумеется, чаще приходилось мне испытывать мое бессилие,
недостаток знаний, неумение ответить даже на простейшие вопросы жизни,
быта. Тогда я чувствовал себя сброшенным в темную яму, где люди копошатся,
как слепые черви, стремясь только забыть действительность и находя это
забвение в кабаках, да в холодных объятиях проституток.
Посещение публичных домов было обязательно каждый месяц в день получки
заработка; об этом удовольствии мечтали вслух за неделю до счастливого дня,
а прожив его - долго рассказывали друг другу об испытанных наслаждениях. В
этих беседах цинически хвастались половой энергией, жестоко глумились над
женщинами, говорили о них брезгливо отплевываясь.
Но - странно! - за всем этим я слышал - мне чудилось - печаль и стыд.
Я видел, что в "домах утешения", где за рубль можно было купить женщину на
всю ночь, мои товарищи вели себя смущенно, виновато, - это казалось мне
естественным. А некоторые из них держались слишком развязно, с удальством,
в котором я чувствовал нарочитость и фальшь. Меня жутко интересовало
отношение полов, и я наблюдал за этим с особенной остротою. Сам я еще не
пользовался ласками женщины, и это ставило меня в неприятную позицию: надо
мною зло издевались и женщины, и товарищи. Скоро меня перестали приглашать
в "дома утешения", заявив откровенно:
|
