Ли Гуй получает наказ присматривать за избалованным мальчишкой;
Минъянь, рассердившись на сорванцов, учиняет скандал в школе

   Цинь Банъе и его сын ждали письма от семьи Цзя с сообщением о начале занятий в школе. Баоюю так не терпелось поскорее встретиться с Цинь Чжуном, что он решил идти в школу через три дня, о чем и не замедлил известить своего друга.
   В тот день, едва проснувшись, Баоюй увидел, что Сижэнь, которая уже успела собрать книги, кисти для письма и другие школьные принадлежности, сидит грустная и задумчивая на краю его постели. Когда она стала помогать Баоюю приводить себя в порядок, он спросил:
   – Дорогая сестра, почему ты невесела? Неужели думаешь, что из-за школы я всех вас забуду?
   – Не говори ерунды! – одернула его Сижэнь. – Ученье – дело хорошее! Кто не учится, напрасно живет на свете. Об одном тебя прошу: во время чтения пусть все твои мысли будут заняты книгой, в свободное время – мыслями о доме. И смотри, не балуйся с мальчишками. Узнает отец, спуску не даст! Учись, но не надрывайся, не то, как говорится, схватишь большой кусок, а не проглотишь. Береги здоровье!
   Слушая Сижэнь, Баоюй согласно кивал.
   – Твой халат на меху я упаковала и отдала слугам, – продолжала Сижэнь. – Наденешь его, если будет холодно, в школе – не дома, там некому о тебе позаботиться. Грелки для рук и для ног я тоже отправила, требуй, когда понадобятся. Слуги ленивы – не спросишь – они только рады. Так и замерзнуть недолго.
   – Не беспокойся, все будет в порядке, – сказал Баоюй. – А вы не скучайте, ходите почаще гулять с сестрицей Линь Дайюй.
   Пока они разговаривали, Баоюй оделся, собрался, и Сижэнь стала его торопить: надо было пойти к матушке Цзя, отцу и госпоже Ван.
   Поговорив еще с Цинвэнь и Шэюэ, Баоюй наконец отправился к матушке Цзя, выслушал ее наставления, попрощался с госпожой Ван и пошел к отцу.
   Цзя Чжэн сидел у себя в кабинете и болтал с молодыми людьми – приживальщиками, когда вошел Баоюй, справился о здоровье и сообщил, что собирается в школу.
   Холодная язвительная усмешка скользнула по губам Цзя Чжэна:
   – Собираешься в школу? Мне стыдно слышать от тебя эти слова. Лучше бы сказал, что собираешься развлекаться, – было бы вернее! Смотрю я на тебя и думаю: ты оскверняешь пол, на котором стоишь, и дверь, которой касаешься!
   – Уж очень вы строги с ним! – рассмеялись гости, вставая. – Если ваш сын проявит усердие в занятиях, то, глядишь, годика через два-три прославится. Не будет же он вести себя как в прежние годы. А ты, братец, не медли, – обратились они к Баоюю, – время близится к завтраку.
   И тотчас двое слуг под руки вывели Баоюя.
   – Эй, кто там из слуг сопровождает Баоюя? – крикнул Цзя Чжэн.
   Снаружи отозвалось сразу несколько голосов, и на пороге появилось не то трое, не то четверо рослых детин: они опустились на колени, справились о здоровье Цзя Чжэна. В одном из них Цзя Чжэн узнал Ли Гуя, сына кормилицы Баоюя, мамки Ли, и обратился к нему:
   – Ты давно сопровождаешь Баоюя в школу. Чем он там занимается? Учится озорству и слушает всякие пустые истории? Погодите, доберусь я до вас! Сначала с тебя шкуру спущу, а потом и с моим негодником рассчитаюсь!
   Перепуганный Ли Гуй снял шапку, отвесил земной поклон, пробормотал: «Слушаюсь» – и сказал:
   – Старший брат Баоюй выучил три раздела из «Шицзина»^[124] до какой-то там песни: «Оленей, оленей вдали слышен зов, там лотосов листья и ряска прудов»^[125]. Я правду говорю!
   Все так и покатились со смеху. Цзя Чжэн тоже не сдержал улыбки и промолвил:
   – Он может выучить еще тридцать разделов «Шицзина». Это будет все равно что, «заткнув уши, красть колокол», – толку никакого, один обман! Так что пойди справься о здоровье господина учителя и передай ему от меня: «Толкуя „Шицзин“ и другие древние тексты, не следует рассказывать всякие пустые истории. Прежде всего надо выучить „Четверокнижие“ – это самое важное».
   Ли Гуй еще раз произнес: «Слушаюсь» – и, поняв, что разговор окончен, поднялся с колен и вышел.